Продажны, Господи, продажны, но не все,

Пруды сентябрьские Шуваловского парка,

Деревья мокрые, и ветренно, и ярко,

Продажны, Господи, продажны, но не все.

Продажны, Господи, продажны, но не все,

Дороги чёрные и ельники косые,

Поля просторные и мысли о России,

Продажны, Господи, продажны, но не все.

Продажны, Господи, продажны, но не все,

И мы, которых дёшево купили,

Глаза влюблённые и волосы слепые,

Продажны, Господи, продажны, но не все.

Продажны, Господи, продажны, но не все,

Тем и живу, наверное, что даже

Слова мои, слова к тебе — продажны,

Продажны, Господи, продажны, но не все.

Мы с тобой говорили на том языке,

На котором молчит полынья на реке,

На котором болит за грудиной.

Наше детство синюшных не подняло век,

Как его ни манил молодящийся век

Золотою своей серединой.

Это вербных базаров сырая пора.

То ли стук топора, то ли крик со двора,

То ли позднего снега насмешка. . .

А когда по ночам где-то слева болит -

Вспоминаем, чему нас учил инвалид -

Голова, да живот, да тележка.

И, когда мы с тобой понемногу умрём,

Век опять нас поманит живым янтарём

Незнакомой и страшной свободы. . .

И всего-то осталось почти ничего:

Скоро мы под куранты проводим его,

И расступятся тёмные воды.

Над Фонтанкой ходит угрюмый снег.

В магазине заперт дежурный свет.

В подворотню жмётся двадцатый век.

Жизни всей осталось ему десять лет.

На мосту деревянных флагов парад.

Поредел монументов гипсовых строй.

Сколько можно чёрных зим чугунных подряд?

Хоть снежком безрадостным, тусклым укрой.

Как мы одиноки стали с тобой,

Сколько мы закрыли разных дверей…

И, пока нам не сыграло время отбой,

Маленькой любовью детской согрей.

Ещё пронизано всё тело сквозняком

Последнего немого содроганья,

И я опять едва с тобой знаком,

А были мы как две трубы в органе,

Глаголящие страшным языком

Бессмертной, никогда не лгущей страсти.

А были мы разорваны на части

И мёртвою обрызганы водой,

И сращены. И горшею бедой,

Чем смерть, — разлука нам. Не в нашей власти

Хоть на мгновенье руки развести.

А были мы, как две строки о счастье.

И ты шептала: Сердце отпусти!

Ещё течёт, сверкая, сквозь меня

Река живая тьмы и наслажденья,

Река живая мёда и огня,

Но нежность — только маска отчужденья.

Спи, нежная моя. Прости меня.

Твои синие туфельки в постоянном каботажном плаваньи,

В разных углах встречаю их, машу рукой, шлю воздушные поцелуи…

Сегодня почему-то чаще встречаю правую,

Левая в порт зашла, экипаж пьёт напропалую.

Где-нибудь под диваном у них Марсель или, может быть, Сидней —

Пальмы, кабаки, смазливые покладистые певички…

С каждым годом всё упоительней, всё больней

За тобой наблюдать, изучать повадки твои, твои привычки.

Когда-то были такие цветы — «куриная слепота».

Когда-то были такие слова — «прогулка» и «тихий час».

Сидел в коробочке чёрный жук. Теперь коробка пуста,

Но мне по-прежнему не понять, что значит «здесь и сейчас».

И тот, который тогда сидел на бревнышке у ручья,

И тот, который тогда бежал домой, слезами давясь,

И тот, который тогда считал, что он — действительно я —

Какая странная между мной и этим мальчиком связь.

Теперь совсем другие слова, совсем другие цветы:

Три розы, пять или семь гвоздик, тюльпаны, если весной…

Но если я — по-прежнему я, мне нужно верить, что ты

Всё так же слышишь меня, что ты всё так же рядом со мной.

Детство вспоминается без боли.

Жёлтый вечер, лампа, молоко.

То ли наступает старость, то ли

Просто стало слишком далеко.

Угасает день, стихает смута,

Поспеваешь к финишу в хвосте…

С возрастом всех тянет почему-то

К вздорной и пристрастной простоте.

8. 10:54 —

Вся жизнь – прощание, прощание,

Прощание с самим собой.

Несбывшееся обещание,

Обрывок неба голубой.

И роща нищая, шуршащая,

О чём-то с ветром говоря,

Сырое курево крошащая

В дрожащих пальцах октября.

Твердящая, как завещание,

Раскинув мокрые крыла,

Что жизнь – прощание, прощание,

И что она прошла, прошла.

III

Плосколица, широкозада,

Словно каменный истукан,

Проводница – Шахерезада

Дребезжащий несёт стакан

И плетёт свою ахинею…

Смысл её заключен в одном:

В знаке равенства между нею

И просторами за окном.

Лязгнет стык, как вставная челюсть.

Вёрст четыреста до утра,

И столбы с проводами спелись,

Как заправские тенора.

Вы с дорогой одной крови,

Словно тысяча и одна

Ложь, и нет ничего, кроме

Бесконечного полотна…

II

То ли стоны, то ли вздохи долетают с верхней полки,

Ночь натянута на станции, как струны на колки.

Встречный поезд жахнет мимо, словно выстрел из двустволки,

Полуночным полустанкам освещенье не с руки.

За окном столбы мелькают, рядовые ополченцы,

Березняк стоит на склоне, недоступный, как санчасть,

В темноте кусты крадутся, как ингуши и чеченцы,

Провожают поезд взглядом, удивляясь и дичась.

Так наш поезд разогнался, что закладывает уши,

Отстаёт на повороте ошалелая звезда,

Это – тысяча вторая ночь в одну шестую суши,

Нам дожить бы до рассвета, да светает не всегда…

До чего этот воздух прокуренный рыж,

Этот свет неразборчив и лжив!

Ноздреватые глыбы срываются с крыш…

До чего я пока ещё жив!

До чего мне пока ещё больно смотреть,

Даже если не видно ни зги!

До чего мне пока ещё жаль умереть,

Не отдав этой жизни долги!

До чего ещё можно всё то, что нельзя,

До чего ещё жадно и зло

Оступаясь, оглядываясь, скользя

Понимать, до чего повезло!

Говори, говори! По заблудшим кустам,

По садовым дорожкам, по крышам,

Говори, расставляй ударенья не там –

Наплевать, говори, мы услышим!

Говори, мы поймём, мы найдём словари,

Рубероид плохой переводчик,

Всё равно на каком языке говори,

Мы поймём, мы прочтём между строчек.

Повторяясь, сбиваясь, спадая с лица,

Говори, – мы промокнем до нитки,

Но поймём твою речь до конца – от крыльца

До зелёной и мокрой калитки.

II

До свиданья, Франция! Ты скоро умрёшь. Умрёшь

С песком на зубах, звуком речи чужой в гортани.

Пропадут ни за цент, ни за рупию, ни за грош

Заливные луга Нормандии, яблочный сон Бретани.

Потому что жизнь не читает Верлена, не носит шёлковое кашне,

Не курит “Житан”, не пьёт кальвадос, не играет в петанко,

Она храпит, скрипит зубами и ворочается во сне,

Гремит цепями, скрежещет гусеницами тяжёлого танка.

Она пьёт тормозную жидкость, стоит в очереди за кипятком,

Она вся — зашитая ржавой иглою рваная рана.

Она проходит мимо, скрипя сапогами и не думая ни о ком,

Бормоча под нос четвёртую суру Корана.

III

Ошалелое солнце скрипит на зубах,

Пробирает до самых костей,

И хлопчатая правда арабских рубах

Горячее ночных новостей.

Заучи геометрию сомкнутых скал,

Перекрестье веди, не дыша,

И следи, как голодный облезлый шакал

Обгрызает приклад “калаша”.

Впереди — обнажённый расстрелянный склон,

Позади — полевой лазарет…

Если смерть тебе скажет: пароль — “Вавилон”,

Прошепчи ей в ответ: “Назарет”!

Лежишь, желтея, за Карпатами,

вздыхаешь горестно во сне,

Теснясь равнинами покатыми,

Давясь холщовыми закатами

В вагонном угольном окне,

И нету золотого ключика

От шкафчика проводника,

И солнце осени колюче, как

Во сне отцовская щека.

Глядишь в окошко всё печальнее

И оплываешь, как свеча,

Как безразмерное отчаянье

С чужого, барского плеча.

Скрипит дремучая уключина,

Внизу, под сваями, темно.

Всё круто, говоришь, всё включено,

Всё схвачено, всё включено,

И поцелуи за поленницей,

И в цыпках нежная рука…

Ты, как была, осталась пленницей

Жестоковыйного быка.

К перрону подойдёшь, усталая,

Железно лязгнут буфера,

Спасибо, скажешь, пролистала я,

Но эта рукопись стара,

Всё поздно, говоришь, отстала я

В своём сверкающем вчера.

Иногда он в доме для престарелых

Людоедов, для выдохшихся дельцов,

Вспоминает с нежностью о расстрелах,

Казнях разных стрелочников, стрельцов.

Как топор подавал Петру — Малюта

Или Берия? Чёрт его разберёт!

Ночью с койки вскакивает — Валюта!

Где валюта, сволочи? — на весь дом орёт.

Или вдруг, пустив слезу, гладит чахлый фикус,

И, взглянув в окно, за которым лениво плещется Нил,

У меня — говорит — был такой гениальный прикус —

Сам рейхсфюрер его ценил!

Или, с жаром, с въедливостью нервозной —

Он ведь папы римского был святей! —

Говорит — вы не знаете, как товарищ Грозный,

Как Иван Васильевич лично любил детей!

Добела, до слёз, до седьмого пота…

Поднимите мне веки! Ах, это другой какой-то век…

Помню, мы гостили с ним у Пол Пота —

Тоже был интереснейший человек!

К пистолету тянется по привычке,

Позабыв, что давно его сдал в музей,

То под юбку лезет к ночной сестричке,

То под койкой ловит старых своих друзей.

Перед зеркалом утром встанет, посмотрит строже,

Оловянные зенки, челюсть квадратная, грудь вперёд…

И какую счастливую жизнь он прожил,

И какую счастливую смерть умрёт!

Избиение младенцев

По улицам пьяная вьюга шаталась,

Заглядывала в проходные дворы,

В подъезды ломилась, под дверью шепталась,

Глядела, не видно ли где детворы.

В окно постучали в четвёртом часу

И голосом спившегося управдома

Метель прохрипела: Я знаю, вы дома!

Откройте, я важные вести несу!

Мария в испуге взглянула в окно,

Отдёрнула тонкой рукой занавеску.

Снаружи к окну прилепили повестку

И сделалось, словно в пещере, темно.

Позёмка ткала золотую парчу,

Трепала кудель и мотала свой кокон.

Иосиф сказал: Отойдите от окон,

Залейте огонь, погасите свечу.

А вьюга, солёные хлопья крутя,

Ломилась в окошко с двумя понятыми

И выла: Мария! Мария, не ты ли,

Не ты ли баюкала в люльке дитя?

Предместья листает столетняя тьма,

Трещит пулемётного страха гребёнка.

Мария, Мария! Отдай нам ребёнка,

Быть может, тогда уцелеешь сама!

В дремучих снегах не отыщешь тропы,

Звезды не увидишь за струпьями вьюги.

Мария, покайся! Мы — Ирода слуги,

За нами — великая правда толпы!

Ты знаешь, что мы называем добром:

Единый и праведный гнев миллионов,

Горящие книги и рёв стадионов,

Хрустальную ночь, Кишинёвский погром.

Ребёнок твой встанет в ликующий строй,

Вольётся в слепую народную массу.

Товарищ по крови, товарищ по классу —

А ну, рассчитайся на первый — второй!

Нам — грохот парадов, вам — стены тюрьмы,

И бегство в Египет в товарных вагонах,

Огарки свечей и овчарки в погонах,

Пески Кызыл-Кумов и лёд Колымы…

Метель понемногу стихала. Светало.

Иосиф пожитки в узлы увязал,

Присел на дорогу и молвил устало:

Волхвы заблудились. Пора на вокзал.

Когда нас вели, подгоняя пинками,

Штыками и окриками. Когда

Нас гнали к вокзалу, как гонят стада

На бойню, как нас изгоняли веками –

Мы в землю смотрели, чтоб вас не смущать.

Ты хочешь, чтоб мы научились прощать?

Из окон, дверей, чердаков и подклетей

Нам что-то кричали, махали руками,

Чтоб мы не забыли позор и вину,

С которой сроднились за двадцать столетий.

Тот вёз на тележке больную жену,

А этот шатался под тяжестью гроба.

Скрипач неуверенно трогал струну,

И ребе лелеял свою седину,

И чей-то костылик торчал из сугроба.

Когда нас вели, то с обеих сторон

Дороги толпа понемногу редела:

У каждого было какое-то дело,

И сделалось небо черно от ворон,

И колоколом безъязыким гудело.

И в этой редеющей быстро толпе

Был некто невидимый, в чёрной кипе,

В разбитых очках, в пиджаке от Lacosta.

Он выкрикнул, выбросив в небо кулак:

- Ты выдумал сам Колыму и Гулаг,

Ты сам запустил лохотрон Холокоста,

Чтоб нами детей христианских стращать!

Ты хочешь, чтоб мы научились прощать?

Когда мы дошли до окраин Москвы,

Средь нас оказались случайно волхвы.

Один наклонился над спящим младенцем,

Вздохнул умиленно и сделал козу.

Другой прошептал, вытирая слезу:

- Мы шли в Вифлеем, а попали в Освенцим!

Кому же теперь поднесём мы дары –

Слоновую кость, золотые шары

На воском закапанной ветке еловой,

Мешок сухарей и полфунта махры,

И ладан, и мирру, и хлеб из столовой?

Нам в спину смотрели чужие дворы,

Крестились, и мёрзлые брёвна пилили,

И поровну наши пожитки делили.

И вскоре наш путь завершился – когда

В морозной ночи засияла звезда.

Краплак, кровавая чума

Суглинка, пасынок – пырей.

Кривые, рыжие дома

С больными дёснами дверей.

Сангина, трезвая навзрыд,

И окрик охры, стыд и суть.

Корявой молнией разрыт

Неопалимый млечный путь.

Жизнь так железна и нежна!

Прильни к ней опалённым ртом,

И, как персидская княжна,

Хлебни хмельного за бортом!

Прощай, сиреневый Париж!

Стучат в брусчатку сапоги,

Ты чёрным голубем паришь,

Над Тюильри чертя круги.

По площади Данфер-Рошро

Течёт кровавая река,

Рассвет подвешен за ребро

Как туша в лавке мясника.

Не имут мёртвые стыда.

Ты знал – расплата впереди,

И вспыхнет жёлтая звезда

Как хризантема на груди.

Степная сыпь, сыпная степь,

Огни в ночной степи.

Земля посажена на цепь –

И сорвалась с цепи.

Земля посажена в острог –

И выломала дверь.

И вышиб дно, и вышел в срок

Тысяченогий зверь.

Где завивал телеграфист

Кудрявые стишки –

Расстрельный лист, разбойный свист,

Кровавые тиски.

Где повторяли три сестры

Своё «В Москву, в Москву» -

Горят махновские костры,

Белеет смерть во рву.

Где пропивали стыд и честь

Чумные города –

Несёт на копьях смерть и месть

Чингизова орда.

Теплушки лузгают зарю.

Написано давно

Письмо московскому царю

От Нестора Махно:

Ты – смерть и тлен, ты – сушь и ложь,

Ты – злая вошь Кремля,

Я – острый нож, живая рожь,

Я – мать-сыра земля.

Ты зажимал страну в тиски,

Я – жил и воевал,

Крестьянской ярости ростки

Я кровью поливал…

Среди кровавого жнивья,

И выжженных лесов

Ползёт железная змея,

Поёт железная змея

На триста голосов.

Еврей в простреленном пальто

Идёт по головам…

Не понимает он – за что

Такая власть словам?

Зачем о прошлом говорить?

Мелодия стара.

Зачем пытаться прикурить

От мёртвого костра?

Затем, что катится страна

По прежней колее,

Сыпного страха семена,

Канкан на солее.

И полдень сер, и вечер хмур,

И кровью пьян восход.

И скоро выцветший гламур

Отправится в расход.

Где скалит воровской общак

Улыбку в сто карат,

Там Гзаку говорит Кончак:

Пора за дело, брат!

И отвечает брату Гзак:

Большой нас ждёт улов!

И меч остёр, и автозак

На тысячу голов.

Засеем смертью те поля,

Что не понять умом…

О, где ты, русская земля?

Ты скрылась за холмом.

В ветвях деревьев кличет див,

Кричит глухой совой,

И едет раненый комдив

С поникшей головой.

Он был в аду, он был в раю,

Он в сердце носит ад,

Он задержался на краю

И песню страшную свою

Поёт на новый лад.

Третья стража

Ассирия, слепая львица!

Рви ночи чёрный мезозой!

Твоих царей чужие лица

Ночной распаханы грозой.

Твои невидящие очи

Всевидящи. Гром горло драл,

И мёртвые составы ночи

Ползли куда-то за Урал.

Там жилы неба нежилого

Слепыми молниями жгли,

Влив олово живого слова

В утробу жадную земли.

Поношенным плащом Шумера

Ты укрывалась от грозы,

Учила грамоте Гомера

И библии ткала азы,

Спартанский выводок растила,

Кормила римского орла,

Но крепость в пропасть обратила

И в барстве рабство обрела.

Пятая стража

Над Ниневией снег.

Мир невесом и бел.

Плетётся человек

Под грузом малых дел.

Хрустит под ним трава,

Поёт псалом ручей,

И теплятся едва

В окошке шесть свечей.

Составлены щиты

У двери кабака —

Надменной нищеты

Тяжёлая рука.

Поверь, что смерть права.

Поверь, что мир ничей.

Мы — жалкие дрова

Для газовых печей.

Надейся и молчи.

Оставим всё, как есть.

Пусть загудит в печи

Огня благая весть.

Восьмая стража

Ещё далеко за горами рассвет,

И полночь молчит у ворот Вавилона,

И туч бронетанковая колонна

Ползёт в Ниневию, и смотрят ей вслед

Патлатые вётлы и галочьи гнезда.

Колонна форсирует чёрный Евфрат.

Живыми алмазами по` сто карат

Горят в небесах шестипалые звёзды.

И смотрят ей вслед все двенадцать колен

Израилевых, не умея оплакать

Желтушное небо чужбины и слякоть

Разбитых дорог, униженье и плен,

Кровавые струпья от рабских оков

И нищенских кровель гнилую солому,

И русые волосы Авессалома,

И жалкую просьбу в глазах стариков.

И, словно три отрока в жаркой печи,

Пылают в ночи три звезды сиротливо,

И у переправы седая олива

От горнего царства лелеет ключи.

Девятая стража

Певчих птиц порядки строевые

Отошли с боями на восток,

Чтобы у предместий Ниневии

Уронить пунцовый лепесток,

Чтобы распахнуться жаркой песней

Ассирийских проливных ночей,

Чтобы захлебнуться Красной Пресней

Честных сероглазых палачей,

Чтобы, взвившись синими кострами

С кляпом общей истины во рту,

Отыграть своё в античной драме,

Стать бревном в кровавой пилораме

И под жизнью подвести черту.

Чтобы заблудившиеся в детстве

Командиры маршевых колонн

Вышли на театр военных действий,

Как актёр выходит на поклон.

Смена караула

Плачь, Иеремия! Прячь, Исайя,

Злые звёзды о семи лучах!

Полночь ассирийская, косая

Сажень у созвездия в плечах.

Звёздной ночью, как палёной водкой,

Наполняй гремучее ведро,

Жизнь свою сверяй с последней сводкой

Ассирийского информбюро.

Сердце бьёт во тьму прямой наводкой.

Страх и трепет в утреннем метро.