Ты пышнее гусарских усов,

Ты грудастей житомирских бабок,

О подобье песочных часов,

Злой судьбой опрокинутых набок.

Ты – упёртый в бессмертье лорнет,

Ты – глядящая в душу двустволка,

Ты петляющий заячий след,

Обводящий Собаку и Волка.

Ты – ревнивого Бога лассо,

Охлестнувшее сердце заране,

Исковерканное колесо,

Не доехавшее до Казани.

Отменяешь ты времени счёт, –

Но по-прежнему верят поэты,

Что им царская Вечность нашьёт

Продувные твои эполеты.

Что-то в черепе скрипит:

Видно, богатырь не спит.

На полатях без конца

Поворачивается.

Что ты, богатырь, не спишь,

В черепе моём скрипишь?

Ходит чашей круговой

Звёздный ковш над головой.

Что, детина, сердце жжёт?

Конь у тына тихо ржёт;

И все кустики видны

От порога до луны.

Тенью пробегает по стене,

Прячется, как ящерица, в щели.

Никогда не представала мне

В юном блеске, как у Боттичелли.

Как Афина, в шлеме и с копьём

Из моей главы не выходила;

На рассвете огненным перстом

Грозных слов на сводах не чертила.

В горной чаще, темной и глухой,

Путь не преграждала, как волчица;

На балу пренебрегала мной,

Да и не умел я волочиться.

Одного хватало мне вполне

Взгляда недоверчиво-родного...

Только ящерица на стене.

Только буквица в начале слова.

Милый Уайетт, так бывает:

Леди голову теряет,

Рыцарь — шёлковый платок.

Мчится времени поток.

А какие видны зори

С башни Генриха в Виндзоре!

Ястреб на забрало сел,

Белую голубку съел.

«Уни-сва кималь-и-пансы...»

Государь поёт романсы

Собственного сочине...

Посвящает их жене.

Он поёт и пьёт из кубка:

«Поцелуй меня, голубка».

И тринадцать красных рож

С государем тянут то ж:

«Уни-сва кималь-и-пансы...» —

И танцуют контрдансы

Под волыночный мотив,

Дам румяных подхватив.

А другие англичане

Варят пиво в толстом чане

И вздыхают, говоря:

«Ведьма сглазила царя».

...В темноте не дремлет стража,

Время тянется, как пряжа,

Но под утро, может быть,

Тоньше делается нить.

Взмыть бы высоко, красиво,

Поглядеть на гладь Пролива! —

Гребни белые зыбей —

Словно перья голубей.

Улетай же, сокол пленный! —

Мальчик твой мертворожденный

По родительской груди

Уж соскучился, поди...

…the blisses of her dream so pure and deep.

John Keats

Во сне она так беззащитна! Будто

Там, в этом сне, поверила кому-то,

Что будет мир её красой спасён.

Отвеяна от ложа скорбь и смута,

Покоем и лавандой пахнет сон.

Во сне она так беззащитна! Точно

Лесной зверёк бездомный, в час полночный

Уснувший на поляне в темноте, -

Или птенец на веточке непрочной

В дырявом можжевеловом кусте.

Не просыпайся! Этот сон глубокий

Покрыл все недомолвки и упреки,

Как снег апрельский - слякотную муть;

Ты спишь - и спит дракон тысячеокий

Дневных забот. Как ровно дышит грудь

Под кисеёй! Не всё ль теперь едино -

Назвать тебя Психеей, Маделиной

Или соседкой милой? - Всё равно;

Когда ты - луч, струящийся в окно,

И неумолчный шелест тополиный.

Пусть блики от витражного окна

В цвет крови или красного вина

С размаху мне забрызгают рубаху, -

Но этот воздух не подвластен страху,

И пурпура сильней голубизна.

Позволь и мне с тобою затвориться

В сон переливчатый, как перловица:

Не смерть в нём, а избыток бытия.

Не бойся! Спи, жемчужина моя,

Нам этот сон уже навеки снится.

На горе - городище Воронич.

Там пасётся одна корова.

Отдохнёт, поглядит налево -

на другой горе, над обрывом,

скамейка.

Там какой-то маленький Онегин

что-то говорит Татьяне -

или Ольге? - неважно, для коровы

это далеко и мелко.

Плывут облака кучевые

над Соротью и над лугами -

высокие возы сена.

Вдали - словно рой мошек

раскачивается у горизонта.

Но это не рой мошек,

а лебединая стая.

Это август, Успенье,

последние цветы доцветают.

Такое огромное небо.

Такой маленький Онегин.

Корова плачет.

Назвался Одиссеем — полезай к Полифему,

назвался Немо — молчи, таиcь и скрывайся,

и даже когда Морфей приведёт морфему

к тебе в постель — молчи и не отзывайся.

Назвался капитаном — закидывай невод,

охоться с подводным ружьём в подводном овраге.

И в небе спящем, и в мире — тихо и немо,

лишь Немо ищет забвенья в море, а Тихо — в браге.

Кем назовёшься, туда и полезешь,

полезен будешь прелестью перифраза,

когда на валунах зацветает плесень

и истлевают слова в сердцевине вяза.

И если Алиса всё ещё ждёт Улисса,

плывущего из Лисcа и Зурбагана,

пускай сестра моя, корабельная крыса,

напишет ей честно, как нам погано,

(пока — без слов — он показывает на обрубок

языка, барахтающегося в дословесной тине,

и смотрит на шевеление губок

морских, на гибкие язычки актиний).

А ты, мой Браге с бутылью своей подзорной,

двояко выпуклой и вогнутою двояко,

узришь ли меня ты в этой ночи позорной,

личинкой света в дальнем созвездии Рака?

Post Scriptum

исполняется хором звёздных феечек:

Кем назовёшься, туда и полезешь,

и даже неважно, кто какого карасса;

когда грызёшь себе губы, грызёшь и грезишь,

и этим кончается плавание Гаттераса.

Снится Польша маки на краю овражка

так не больно и спокойно

словно волосы я ваши глажу

дайте пальчик чувствуете пани

тут сквозная ранка

это взор ваш

подкалиберный и бронебойный

я машу вам с башни

я машу вам с башни вражеского танка

Сумерки сырые ночь хоть выжми

и луна желтеет над порогом

кузнецы куют в траве высокой в жёлтой пижме

вышла и пошла через дорогу

две минуты только разговору

тушинскому вору

и тому досталось больше

до утра ходить по косогору

гордости бы нам немного пан Тадеуш

эх — да где уж

Скользко под ногами нет опасней

северного этого суглинка

чёрная косынка

на краю оврага

да луна за облаками

вспыхнет и погаснет

— погоди куда ты —

нежных губ рубец продолговатый

обдающий жаром за три шага

Польша Польша месть святая

вечная присуха и обида

завтра выйдешь?

завтра выйду

завтра вынесут меня из дома

и положат на телегу у сарая

оттого и эта ночь сырая

и такая на душе истома

— погоди не надо больше

мягкие твои сестрёнка брови

жёсткие твои солдатик брови

маки маки красные до крови

маки на зелёном поле

Человека, который изобрёл носовой платок,

Умертвили злодеи. Умертвили его не за то,

Что он изобрёл. Но ещё почему-то страшнее,

Что убили не просто какого-то короля,

А того, чьим стараниям благодаря

(Значит, можно сказать, что он жил и погиб не зря)

Мы чихаем и плачем нежнее.

Тут Шекспир не додумал какой-то важной строки.

Если всех изобретающих носовые платки,

А также всех роняющих и теряющих носовые платки,

Умертвлять с гримасой неандертальца,

То никто не станет уже облегчать носов

И выдумывать названия парусов,

А все станут, наоборот, ходить без трусов

И сморкаться посредством пальца.

Может быть, всё к тому и идёт. Посмотри на экран.

Левый кран прикрути. Или вовсе заткни этот кран.

Лучше в ванну заляжем.

Удивляюсь, откудова столько взялось сволочей,

Что придумали столько полезных вокруг мелочей,

Что не знаешь, которая кнопка и номер тут чей,

И каким вытираться пейзажем.

Человека, который изобрёл носовой платок,

Зарубили враги. Он уже не пойдёт на каток,

Потому что растаяло время.

Есть в Аббатстве Вестминстерском скорбный один уголок.

Можно встать над могилой его и сказать монолог.

Завяжи узелок, мой дружок, завяжи узелок,

Не стесняясь, один перед всеми.

Гумилёв с Мандельштамом, как лев с антилопой,

прогуливаются по Летнему саду, по Серебряному веку.

На скамье Труффальдино шушукается с Пенелопой,

из-за Зимней канавки доносится кукареку.

Скоро, скоро, видать, розовоперстая жахнет,

скоро Святой Гавриил с патрулём нагрянет.

Скромная тучка на горизонте темнеет, и пахнет

жареным, хоть пока в ней огня нет.

Гумилёв, сняв фуражку, крестится на колокольню,

голова его похожа на сжатую ниву.

Мандельштама одолевает какой-то хронический дольник,

он мычит, глядя в сужающуюся перспективу

аллеи — где, вдали алея,

видится что-то, ещё видимое в радужном свете,

что-то такое невинное, чего и Блейк не наблеял…

Но уже Пётр обернулся, и вскрикнул петел.

Пролетает, брызнув в ночь огнями…

А. Блок

Музыка эта ночная в сабвее…

Поздний ездок, над раскрытою книгой совея,

слышит какого-то Скрябина вдруг или Брамса —

и, поражённый, внезапно выходит из транса.

На пересадке, поняв роковую ошибку,

слышит с платформы напротив бродячую хриплую скрипку,

голос заплечный: «Чего тебе надобно, старче?»

Звук приближается, всё горячее и жарче.

Это не музыка — когтем по форточке скрежет,

это цыганка с жидовкою курицу режут,

это убийца скрипит по ступеням — всё ближе и ближе —

кролик, беги! —

но бежать невозможно —

беги же,

кролик! —

но бежать бесполезно и поздно спасаться —

если не вылетит трейн из туннеля, как утка из зайца.

Двери сомкнулись — как отрубило.

Господи! Кто тут вокруг, венецьянцы иль турки?

Музыка стихла. Что это было —

что продолжается снова беззвучно, но в темпе мазурки?

Это погоня несётся, гарлемским гремя перегоном,

и не понять в блеске вагонном и гуле —

то ли протон обезумевший гонится вслед за протоном,

то ли Вакула на чёрте летит, то ли чёрт на Вакуле.

Что это было? Музыка стихла.

В синем окошке Бронкса огни замигали.

Взвизгнувший тормоз. Треснувший выхлоп.

И непонятно кому — эту розу в бокале.

Главное — не говорить и не шевелиться,

чтобы не сбить уходящего слабого звона…

Так раскрывают ножом перловицу

ради слезинки одной замутнённой.

Так одалиска лежит — недорогая утеха

местной базарной шпаны; и всё ей мерещится ласка

гостя ночного; и в ухо её входит эхо,

как караван верблюдов в ворота Дамаска.

Всё изменяется, кроме палочки от эскимо.

Юные парочки молча бредут из кино.

Там, в бельэтаже, смуглая штора дрожит.

Старая дама смотрит на снимок Брижит.

Лучше не думать о том, где её муженёк:

Там, где лежит он, лежит лишь его стерженёк.

Лучше не трогать скрипящие створки трюмо.

Всё изменяется, кроме палочки от эскимо.

Это ль картуш, заключавший в себе божество?

Время слизало царское имя с него.

Тонкая палочка, высветленная добела.

Где ты русалочка, ночью сегодня была?

Спят динозаврихи на пустыре городском.

На птицефабрике пляшут петух с петухом.

Тонкого тления реет в ночи аромат.

Спят вожделения, воспоминания спят.

Старая дама обшаривает пиджаки.

Чьи это в комнате тихие веют шаги?

Даже дракон одряхлел на её кимоно.

Всё изменяется, кроме палочки от эскимо.

Это было в августе, в Вермонте,

на горе у масонского погоста,

где берёза и дюжина надгробий,

где уже двести лет не хоронили.

Каждый день я взбирался по тропинке

и навеки запомнил ту малину —

куст, встречавший меня на полдороге,

обгоревший, обобранный вчистую.

Подходил я — там что-то розовело,

проступало застенчивым румянцем;

каждый раз она что-то вновь рожала

и меня угощала безотказно

спелой ягодой — каждый раз последней.

Низко кланяюсь тебе, малина:

не за ту неожиданную сладость,

что ты мне, мимохожему, дарила

(хоть её мои губы не забыли), —

а за эту последнюю, дурную

каплю пьяную, что вновь рождает

глаз мой — куст обгорелый и бесплодный.

Больше уже и доказывать нечем: слово разбилось о слово,

Только остался голос твой певчий — виолончельное соло.

Птица, зовущая из тумана, из-за ночного болота…

Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.

(Запах розы остаётся в ладони, даже когда роза отброшена)

Утром я перво-наперво сдвину штору с окна и увижу

Красную в мокрых гроздьях рябину, поля осеннюю жижу.

Чёрного чаю с полки достану… Что ещё, как не работа?

Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.

Вот и осыпался бледный твой венчик, бледного сердца бескровней,

Будешь звучать поминанием вечным в мира унылой часовне.

Встречу — не вздрогну, даже не гляну, с нимба сошла позолота.

Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.

Ветер, сломавший старые сосны ночью у нас на поляне,

Ангелом чёрным времени послан, ибо известно заране

всё, что Изольда скажет Тристану утром в саду Камелота.

Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.

Толстые щёки пыжат пионы, солнце встаёт за лесами,

В зарослях вербы свищут шпионы зябликовыми голосами.

И, зажимая рыжую рану, млея от смертного пота, —

Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.

Памяти С. А. и М. Г.

Слышали жители маленькой цитадели,

как на рассвете в воздухе пчёлы гудели,

или не пчёлы, но в воздухе что-то дрожало,

полнился воздух пеньем какой-то свирели

или стрелы оперённой, чьё горькое жало

жаловалось, не достигая трепещущей цели.

Ноющий звук постепенно затих у постели.

Утро настало.

Видели пастыри мирно дремавшего стада,

навзничь улёгшись на чёрно-мохнатые шкуры,

как над холмами вставала созвездий громада —

арка над аркой — ведя, как за грани кристалла,

в даль недоступную для человечьего взгляда;

даже и жадное око следить их устало.

Вот и погасли, один за другим, Диоскуры.

Утро настало.

Утро настало. И что ему, утру, за дело,

что раздаётся всё ближе топор дровосека,

что ещё сыплются уголья, что догорела

только что Александрийская библиотека.

Жарят на шомполах воины Улугбека

мясо барашка. Где же ты, о Филомела?

Едешь ли ты через реку, таинственный Грека?

Едешь. И слышу я — флейта двойная запела.

Глаза твои колкие как колосья

Я слышу их шорох перед грозою

Глаза твои колкие как колосья

Забрось в меня синие эти зёрна

В сухую бесплодную почву сердца

Глаза твои колкие как колосья

Они не взойдут никогда я знаю

Посеянные между светом и прахом

Глаза твои колкие как колосья

О чёрные жернова созвездий

Памяти Татьяны Бек

Дали свечку с наколотой на неё квадратной бумажкой,

и всё время, пока шло отпевание, тонкая свечка горела,

словно дали мне в руки жизнь мою и сказали —

смотри на огонь.

Я смотрел на огонь — и по трамвайной привычке читал,

что написано на бумажке,

и рассеянно думал, не проеду ли,

какая там следующая остановка —

муки, покой, очищение от грехов. Наконец-то

отпевание кончилось, служка в чёрном проворно собрал

все огарки.

Но бумажный квадратик я ему не отдал — утаил. Из какого

он учебника вырезан или сивиллиной книги, не знаю

Время, необходимое на /отрезано/

может быть /отрезано/

и снова с красной строки:

Время, необходимое на /отрезано/

определяется как:

t1=

и снова отрезано.

Две отметины воска по краю

и посередине круглая дырочка —

как глазок в женскую баню.

Стихи мои, птенцы, наследники…

А. Тарковский

Стихи мои, клочки, плоды безделья! —

напрасно я вас вымолил у Бога;

смотрю и вижу: мало в вас веселья

и горя настоящего немного.

О, если бы вам заново родиться,

чтоб стать на этом чёрном белом свете

игрушками, которыми в больнице

играют умирающие дети!

Я наклонился завязать шнурок.

И вдруг у ног открылся мне мирок,

несущийся куда-то с жуткой прытью;

как беженцы, спешащие к отплытью

последнего эсминца,

муравьи

бежали, подхватив тюки свои,

в каком-то неизвестном направленьи...

Я замер, глядя в праздном изумленьи

на малых сих, спешащих что есть сил

к далёким миражам.

Потом спросил

у одного из них, что мчался с краю:

— Куда бежишь ты?

— Юность догоняю, —

ответил муравьишка

и исчез.

Я выпрямился. На меня с небес

высокий Аполлон, склонясь над лесом,

взирал —

по сути, с тем же интересом.

Плыл королевич грустный

По матушке реке,

Он вёз пирог капустный

В протянутой руке.

А в пироге капустном

Была заключена

Волшебником искусным

Принцесса кочана.

Он ехал мимо леса,

Кусочек откусил,

Тут пленная принцесса

Вскричала что есть сил:

«—Ах, осторожней, витязь!

Вглядитесь в пирожок!

Вы очень удивитесь,

Какой вам будет шок».

Вгляделся королевич

В то, что он ел в руке,

И видит — облик девич

В печали и в тоске.

…………………

А той порой на грядке

Капустный Царь не спит,

На лбу — раздумий складки,

В глазу слеза блестит.

И все вокруг морковки,

И редька, и салат,

Склонив к земле головки,

С Царём своим скорбят.

Вдруг видят: королевич

Плывёт к ним по реке

И держит образ девич

В протянутой руке.

Царь очи протирает,

Не верит счастью — ах! —

И вот уже сжимает

Малютку-дочь в руках.

«— Премила Кочерыжка,

Ужели ты со мной?

Как по тебе, малышка,

Скучал родитель твой!

Теперь устроим пляски,

Весёлый маскарад,

Ликуйте без опаски

И редька, и салат!

Тебе же, храбрый воин,

Я всё вручить готов!

Ты будешь удостоен

Капустных орденов.

Сей миг, без передышки,

Тебе я отдаю

И руку Кочерыжки,

И всю гряду мою!»

…………………

Всё было — небо в звёздах,

И тысячи свечей!

А утром — мирный роздых,

Тарелка свежих щей…

Внемлите этой были,

Глубокий в ней урок;

И если где купили

С капустой вы пирог,

Котлетку или зразу,

Иль просто голубец,

То не глотайте сразу,

Как дикий жеребец,

Но надкусите с краю,

Слегка, без суеты,

И я вас уверяю,

Что отдохнёшь и ты!